18:54 

Red_John
Designed and directed by his red right hand.(с) | Ksanira
Название: «Twisted Transistor»
Автор: Ksanira
Пейринг: Наги/Карако, Генкаку/Наги и Сова/Генкаку
Жанр: AU, слеш, гет, даркфик, ангст, психология
Рейтинг: R
Статус: Закончен
Предупреждения: ООС, Нецензурная лексика
Саммари: АU, обычный мир, не было Великого Токийского землетрясения, не было DW и Ветвей Греха. Наги – обычный человек, раньше состоял во влиятельной банде, где имел кличку «Сова», но ушёл оттуда после того, как члены враждебной группировки убили его жену. Теперь он пытается наладить нормальную жизнь. Но прошлое так или иначе даёт о себе знать, и ему приходится постоянно выбирать между двумя жизнями.
От автора: Меня конкретно так протащило с этих двоих – с Генкаку и Совы, ничего не могу с собой поделать, а благодаря фесту протащило ещё больше. После того, как их линия закончилась в манге, меня долго не отпускала мысль – а что бы было, если бы всё происходило несколько в других обстоятельствах?

3.

***

Генкаку

- Хочу дури, - с самым серьёзным видом заявил Генкаку, презрительно туша сигарету прямо об красивую белоснежную скатерть.
Скатерть, к счастью, воспламеняться не стала, приученная уже, наверное, к причудам богатых посетителей – и не слишком искушённых в правилах хорошего тона – посетителей.
- Хоти дальше. Тебе отныне и навсегда нельзя, - хмурый менеджер поднял на своего подопечного недовольный взгляд. – Ну, или не навсегда, а пока не окончится наш контракт. После можешь хоть крысиным ядом травиться, мне пофиг. Но до тех пор, пока срок контракта не истёк, я не намерен расставаться с твоей высокооплачиваемой тушкой, покуда эта тушка так дорога фанатам.
Ну, конечно, подумал Генкаку брезгливо. Всё в этом мире решают деньги. Если ты везунчик и у тебя много бабла, все вокруг – сплошь твои лучшие друзья и твоя так называемая «тушка» - очень ценный раритет. А как только ты забываешь, не успеваешь или просто не можешь уже совать в подхалимски открытые рты свои драгоценные бумажки и монетки – всё, конец высокой дружбы до гроба, конец заботы, извини, чувак, всем на тебя пофиг. Сам Генкаку деньгами не интересовался. На них, конечно, можно было достать кучу всяких развлечений и всего такого прочего, но Азума вполне мог обойтись и без них. Он презирал тех, кто делает что-то ради денег. Вот ради идеи – другое дело.
Вообще, на данный момент Генкаку было не до рассуждений. Его ломало. Причём конкретно так ломало. Тело болело и настойчиво, практически в приказном тоне требовало наркоты. Кокаин, героин – всё, что угодно. Это тело не привыкло обходиться без дури так долго, а ведь ему теперь и алкоголь был разрешён только в малых количествах. Убиться можно, честное слово. А всё остальное, что у него было – чем бы это гипотетическое «нечто» ни было – страшно, невыносимо ломало по Сове. Это было просто ужасно. Сова не являлся единственной его навязчивой идеей, но, скажем так, он был самой ощутимой из них. Без Совы всё было как-то не так. Скучно, неинтересно, даже пресно как-то. Ни один другой человек не скрашивал его жизнь – нет, не жизнь, но вполне приемлемое существование – так сильно. Так что, Генкаку отчаянно скучал, терзался и вяло отыгрывался на окружающих, которых иногда скромно именовал своей свитой. Правда, ему со своей стороны всё же было гораздо легче, чем Наги: в отличие от него, Генкаку иллюзий как по поводу этого мира, так и по поводу собственного диагноза никогда не строил. Его сознание жило в полной гармонии с подсознанием. С четырнадцати лет он был абсолютно свободен во всех возможных смыслах этого слова, и с тех пор ни разу не заморачивался такими неудобными штуками, как мораль, нравственность и тому подобное. Он был свободен, талантлив, как чёрт, и, как следствие – неприлично богат и мог позволить себе абсолютно любое удовольствие.
Сова, правда, был удовольствием особым. За это удовольствие платить приходилось тоже по-особенному, и, кроме очевидного, ещё и тем, что Генкаку стал от него точно зависимый, точно одержимый, точно околдованный. Сова очень быстро превратился из удовольствия в неотъемлемую часть жизни, и теперь, когда он вдруг так резко оборвал все связи, Генкаку не покидало чувство, что его жестоко наебали.
- Азума, - отвлёк его от размышлений голос агента. – А это не твой Сова там за дальним столиком?
Генкаку тут же удивлённо высунулся из-за ширмы, которая отделяла их приватный столик в ресторане от всего остального зала. И правда: поодаль, в укромной тени, за одним из дальних столов обнаружилось знакомое бледноватое лицо с усталым взглядом светло-карих глаз. С самодовольной усмешкой он некоторое время наблюдал за Наги, цепко подмечая взглядом едва уловимо изменившееся поведение и признаки явной нервозности. А секунду спустя он заметил рядом с Совой ещё одну знакомую голову, на этот раз высветленную и коротко стриженную. Усмешка музыканта разом стала злее и напряжённее: с этой светловолосой занозой в заднице у них была обоюдная вражда, вполне, впрочем, обоснованная.
- Ну, Сова, всё-таки променял меняна эту шлюху? – огорчённо спросил он в пространство и вернулся к ужину.
- Не подойдёшь к ним? – равнодушно поинтересовался менеджер, по глазам которого явственно читалось, что он уже подсчитывает, во сколько обойдётся очередной судебный иск.
Но Генкаку был тем и хорош, что умел удивлять даже тех, кто был с ним знаком далеко не первый год.
- Нет. Пусть воркуют, голубки, жалко мне, что ли?
У Генкаку в этот момент было совершенно нехорошее выражение лица. И у него очень хищно, в явном предвкушении блестели глаза, что в сочетании с их цветом свежей крови делало его лицо сейчас ещё более жутким. Агент невольно вздрогнул от этого взгляда, хотя, казалось бы, уж этого пройдоху ничем не напугать.
- Одна просьба: не вмешивай в это, что бы ты ни собирался делать, меня. Хорошо, Ген?
- Нахрен ты мне сдался, занудный придурок, - ответил ему Генкаку абсолютно искренне. – И цели, и средства мои ничего общего с тобой не имеют.
Почему-то это менеджера не успокоило, но спорить он не стал.

Наги

С самого утра небо было серое и блёклое, изредка оно капало сверху на землю мелким унылым дождём, покрывая всё вокруг убогой сыростью и запахом мокрого асфальта. И уже хотелось не то чтобы солнца, а хотя бы настоящего ливня, с грозой и ураганом – что угодно, только не эта дурацкая серая тоска.
Наги поднял голову, чтобы в очередной раз устало посмотреть на снова занывшее мелкими каплями небо. И в этот момент какой-то пьяница, до того смирно лежавший в отключке на тротуаре, приподнялся и наблевал ему на ботинки. Наги передёрнуло от омерзения.
- Вам помочь? – осведомился он холодно.
- Не глупи, - знакомая красноволосая галлюцинация уже была тут как тут. – Он же пьяный вдрызг, Сова! Он просто никчёмный слабак, добровольно загубивший свою жизнь, так как не справился с ней без помощи алкоголя. Таких тысячи, чем тут поможешь? Ну, правда, ты мог бы раскроить ему череп и таким образом прекратить его жалкое существование, но я сомневаюсь, что одним случаем ты можешь исправить ситуацию в целом.
Наги привычно его проигнорировал и прошёл дальше. Сознательно наступил в ближайшую глубокую лужу, ещё сравнительно чистую, чтобы хоть как-то очистить ботинки. Ногам сразу же стало холодно, мокро и неуютно, зато запах от обуви стал не таким отвратительным. Галлюцинация засмеялась своим обычным, чересчур узнаваемым смехом.
- Ты же так простудишься, милый, - издевательски пропел глюк голосом Генкаку.
- Ты когда-нибудь от меня отстанешь?
- Это зависит от тебя, я это уже говорил. Но если ты будешь продолжать разговаривать со мной вслух посреди улицы, тебя опять сдадут в дурку, и тогда, будь уверен, я буду с тобой неотлучно.
Наги с раздражением выдохнул и уставился на своё отражение в ближайшей витрине: болезненно-бледное осунувшееся лицо, мешки под потускневшими глазами, сухие обветренные губы и ссутулившиеся, будто под невыносимой тяжестью, худые плечи. И правда, физически и психически здоровые люди так выглядеть не должны. Плюс ко всему, он в последнее время почему-то плохо спал, и теперь его глаза были всегда покрасневшими, воспалёнными. Нет, кошмаров – и вообще никаких сновидений – он по-прежнему не видел. Но спал, тем не менее, плохо – ночами метался в постели, никак не мог уснуть, только проваливался от усталости в тяжёлую, не дававшую никакого эффекта короткую полудрёму. А потому он был напряжён и раздражителен больше обычного, улыбался всё реже, и та сторона, которую он так не хотел выпускать на свободу и которая так нравилась Генкаку, одерживала, похоже, очередную безоговорочную победу.
Оторвавшись от витрины, Наги продолжил прогулку в одиночестве. На смену неутешительным мыслям о собственном разложении пришло вполне ощутимое беспокойство за Карако. Вчера он звонил ей весь вечер, пытаясь вытянуть на очередную ночную прогулку. С ней ему было спокойнее и легче, с ней, как ни странно, он ощущал себя гораздо лучше. А когда он оставался один – приходила надоедливая говорящая галлюцинация, и тогда становилось вообще паршиво. Но в этот раз Карако почему-то не брала трубку – ни вчера, ни сейчас, пока он названивал ей всё утро. Это было по меньшей мере странно. К тому же, некое нехорошее предчувствие преследовало его уже какое-то время. Наги в предчувствия не верил, но это не отменяло того факта, что оно назойливо его преследовало. Так же назойливо, как и этот глюк, ходивший за ним по пятам с самого появления в парке.
Пока он думал об этом, телефон действительно зазвонил. Но, к его удивлению, номер, высветившийся на экране, вовсе не принадлежал Карако.
- Да? – немного разочарованно сказал он в трубку.
- Кенгамине Наги? – деловито осведомился незнакомый голос, и, когда он ответил утвердительно, продолжил: - Вам звонят из больницы. Дело в том, что к нам в крайне тяжёлом состоянии попала ваша знакомая, Косио Карако. По нашим данным, у неё нет родственников и семьи, поэтому мы решили позвонить вам, так как она называла ваше имя.
У Наги что-то очень глухо щёлкнуло внутри. Ленивый накрапывающий дождик внезапно стал казаться ледяным.
- Я сейчас приеду, скажите адрес вашей больницы.
Он сорвался с места ещё прежде, чем голос в трубке закончил диктовать адрес. По привычке уже ожидал услышать что-то насмешливое от своей навязчивой галлюцинации, но в ушах только звенела жуткая, холодная тишина. Генкаку исчез.
В палату, указанную ему врачом, он практически ворвался, по дороге сшиб с ног какую-то медсестру и даже не извинился при этом, совершенно не помня себя. На пороге палаты он, однако, застыл, как вкопанный.
Так не бывает, сказал он себе. Не бывает, и всё тут. Не может вечно бодрая и жизнерадостная Карако лежать без сознания на больничной койке, вся в бинтах и в гипсе! Но факт был в том, что именно это он и увидел, и теперь ему ничего не оставалось, кроме как поверить в это.
- Что случилось? – спросил он у вошедшего врача каким-то чужим, сиплым от волнения голосом.
- На вашу знакомую было совершено нападение. Множественные серьёзные ушибы и переломы, черепно-мозговая травма, ножевые ранения. Только час назад удалось стабилизировать её состояние и перевести из реанимации в общую палату, но, боюсь, угроза для жизни по-прежнему есть. На данный момент состояние стабильно тяжёлое, в сознание она не приходила, и вряд ли придёт в ближайшее время. Не моё дело, конечно, но очень советую вам обратиться в полицию, когда пострадавшая очнётся и восстановит достаточно сил, чтобы давать показания.
Наги кивнул, принимая сказанное к сведению. Поначалу он не мог поверить, что Карако не справилась с какими-то бандитами, с её-то боевыми навыками и превосходной реакцией. А затем понял: вероятно, нападение было совершено крайне подло, из-за спины, и противников наверняка было раз в пять больше. Стая крыс может сожрать целого тигра, если их будет достаточно много и если тигр этого не будет ожидать. Вряд ли бы что-то изменилось, даже если бы Наги был с ней всё время, так что, он убеждал себя, что чувствовать себя виноватым в данной ситуации неразумно. Тем не менее, чувство вины всё же безжалостно грызло его изнутри, невзирая ни на какие его доводы и оправдания. Потому что, чёрт возьми, Карако была единственным его близким человеком, она всегда была рядом, поддерживала в трудную минуту, помогала справиться со всей этой дрянью, которая на него свалилась, терпела все его выходки и срывы. А он не смог такой мелочи – просто её уберечь…
Взгляд его упал на странный предмет, лежавший на прикроватной тумбочке.
- Откуда это? – внезапно его голос снова стал совершенно спокойным, холодным, как сталь, и резким, как щелчок хлыста.
На тумбочке, отчётливо выделяясь на светлом дереве, лежало чёрное распятие, покрытое бурыми пятнами засохшей крови. Молодой врач пожал плечами:
- Это было при пострадавшей, когда её обнаружили. Мы решили, что это, возможно, принадлежит ей, и не решились выбросить: обычно такие религиозные вещи люди предпочитают иметь при себе, и в некоторых случаях вера в их спасительную силу даёт, надо сказать, потрясающий эффект при выздоровлении.
Наги ощутил, как его рот сам собой кривится в нервной, безумной усмешке. Верхнюю половину лица же будто заморозили анестезирующим уколом, и это сочетание придавало ему, должно быть, действительно неадекватный вид, потому что врач вдруг отшатнулся и мягко осведомился, не нужна ли помощь.
- Я в порядке, - отозвался Наги с тем же убийственным спокойствием, а уголок его рта тем временем продолжал неуклонно ползти вверх, делая его усмешку всё более пугающей. – Я в полном порядке, доктор. Всё замечательно. Только это не её крест, понимаете? Он же чёрный. А вы знаете, чей? А я знаю. Я знаю и я в порядке. В порядке, понимаете?
Врач начал осторожно продвигаться к выходу, и взгляд у него стал обеспокоенный. Наги поймал его за локоть, вкрадчиво заглянул в глаза.
- Доктор, - сказал он с леденящей улыбкой. – Вы не беспокойтесь. Всё хорошо, я действительно в полном порядке. Я спокоен и никому не угрожаю, разве нет? Так что, вовсе незачем вызывать санитаров и делать мне укол транквилизатора, и не надо говорить мне, что вы не собирались этого делать, вас же насквозь всего видно. К чему такие хлопоты? Сейчас я уйду и никому не буду мешать, и все будут счастливы. А вы, пожалуйста, присмотрите за Карако и позвоните мне, когда она очнётся. Я сразу же приеду. Хорошо, доктор?
Тот, помедлив, кивнул, хотя похоже было, что идея вызвать санитаров всё ещё не кажется ему лишней.
- Ну, вот и славно.
Наги улыбнулся снова, отпустил его локоть и, развернувшись, стремительно вышел из палаты.

Генкаку

Огромные динамики наверное, недовольны – они предназначены для того, чтобы музыка из них грохотала на полную мощность, заставляя содрогаться от ужаса даже мелких земляных грызунов под домом, и до сегодняшнего дня они честно выполняли свою задачу. Но сегодня громкость с самого утра была минимальная, хоть и всё равно ощутимая. Потому что совсем без музыки нельзя, без неё непривычно и скучно. Тишина – первый признак Смерти. Однако и громко сегодня нельзя тоже, потому что нужно слышать, нужно не упустить момент. Потому что хочется слышать шаги за дверью.
Генкаку сидит на своём роскошном диване – чёрном, разумеется, у него всё в доме либо чёрное, либо красное, либо в огненных разводах. Других цветов он не переносит. Генкаку сидит в одиночестве и курит, ухмыляясь своим мыслям. Он доволен собой, как никогда.
Он щедро расплатился с нанятыми им головорезами, проследив, чтобы никто не остался недоволен и не крутился рядом с домом в поисках ещё большей наживы.
Он заранее дал выходной менеджеру, всей прислуге и охране.
Он открыл абсолютно все двери в особняке и оставил незапертыми огромные железные ворота, открывающиеся только дистанционно.
Он притащил в гостиную ровно столько бутылок виски и мартини, чтобы скрасить себе ожидание и при этом не потерять чувствительность. Впрочем, пить он, когда это было нужно, умел вполне профессионально, пьянея при этом достаточно медленно.
Наконец, он понизил громкость в динамиках до минимума, убрал подальше гитару на всякий случай – эта девочка не обязана была расплачиваться за его грехи, потому что была для него чем-то вроде меча для самурая – затем запасся сигаретами и стал ждать.
В какой-то момент громко хлопает парадная дверь. Звук получается мощный, Генкаку своим музыкальным слухом улавливает сухой треск и думает, что в стене возле двери теперь неслабая такая вмятина, в сама дверь, определённо, теперь немного скособоченная. Это его совершенно не волнует. Его волнуют шаги, которые слышатся после этого, шаги тяжёлые и стремительные, и Генкаку, слушая их, с наслаждением закрывает глаза. Он почему-то уверен, что так ходят только палачи.
Шаги приближаются, всё больше опьяняя одним предвкушением. Это всегда заводит: знать, что приближается твоя расплата, знать, что на тебя идёт нечто неумолимое, что ты, наконец, не контролируешь ситуацию, а полностью можешь отдаться в руки запущенного тобой механизма судьбы, и при этом знать так же, что всё это – твоих рук дело.
Дверь гостиной не заперта, но и не нараспашку, она приглашающе приоткрыта, и эта дверь, как и ожидалось, слетает с петель и со страшным грохотом падает на пол. Генкаку тушит сигарету и небрежно бросает её куда-то под ноги. Растаптывает ногой, чтобы никакой пожар не помешал ему получать удовольствие сегодня.
- Здравствуй, Сова.
Вместо ответа его резко вздёргивают за волосы с дивана и швыряют со всей силы в ближайшую стену лицом. Ого, значит, сегодня без долгих прелюдий и даже без разговоров? Это куда более удачно, чем Генкаку себе представлял. Чужие пальцы мёртвой хваткой стискивают сзади его горло, и его лицу приходится встретиться со стеной ещё добрый десяток раз. Нос ломается ударе на третьем – видимо, первые два были недостаточно точны. По лицу течёт тёплая липкая кровь.
Генкаку ухмыляется.
Его таскают за горло и за волосы по всей немаленькой гостиной, яростно прикладывают лицом и затылком обо все углы, обо все поверхности. От одного из таких соприкосновений появляется трещина на плоском плазменном телевизоре, от другого сыплет искрами разбитый ноутбук. Негодующе зашипев, затихает с обидой проигрыватель, и в доме воцаряется неожиданная тишина. Почти тишина, если не считать звука глухих ударов и тяжёлых размашистых шагов палача.
Генкаку смеётся.
Когда лицо и голова в целом уже неотличимы цветом от красных волос из-за покрывшей их крови, его снова швыряют об стену, а потом начинают бить по-настоящему. До этого, видимо, была разминка. Теперь бьют так, чтобы не осталось ни одного живого места. Так, чтобы он не смог даже вздохнуть из-за боли.
Генкаку думает, что счастлив.
- Ты прекрасен, - улыбается он своему мучителю совершенно искренне. – Я люблю тебя таким.
Сова, и правда, прекрасен. Зрачки у него расширены, отчего кажется, будто его глаза совсем чёрные. Чёрные и – о, да! – абсолютно безумные. Тёмные волосы растрёпаны и кажутся пылающим на его голове чёрным пламенем. Лицо – белое, как мел, отрешённое и равнодушное, как будто бы высеченное из цельного куска льда. Лицо убийцы и одновременно лицо покойника. Сова в этот момент просто невыносимо, нестерпимо красивый, и хочется ему поклоняться, как какому-нибудь тёмному божеству или демону, хочется быть в его подчинении, а ещё хочется его долго и страстно целовать. Последнее желание кажется почти достижимым, и Генкаку тянется к своему обожаемому демону, даже не замечая, что любое движение причиняет немыслимую острую боль. Но Сова не в том настроении. Сова ударяет ему коленом под дых, заставляя рефлекторно согнуться пополам, и добавляет сверху ещё целым градом ударов.
Вообще, Генкаку прекрасно осознаёт свою непоследовательность. За такое обращение с собой он когда-то хладнокровно заколол катаной троих старших товарищей, а теперь вот не помышляет не то что о мести, но даже о сопротивлении. Но для него никаких неразрешимых внутренних проблем попросту не существует: те трое и в сравнение ни в какое не шли с Совой. Потому что важно не то, что с ним делают, а кто делает. Потому что Сова – это не просто какой-то тупой подросток, вымещающий на нём злость за какие-то свои комплексы и неудачи. Он не такой, как они, он ведь не ради того, чтобы доказать что-либо кому-либо – и себе в первую очередь. Он не примитивный неандерталец, решивший показать своё превосходство физически, дабы компенсировать свою неуверенность в себе. О, нет, Сова сейчас – не много не мало, проводник Хаоса, врата, через которые в мир течёт Тьма и… Истина.
Сова – почти произведение искусства.
- Я люблю тебя, - повторяет Генкаку блаженно, как будто они только что трахнулись и лежат в постели.
Строго говоря, он действительно лежит, но не на кровати, на полу, и лежит один, а Сова стоит над ним, переводя дыхание. Генкаку лежит лицом вниз, не в силах пошевелиться, отмечает флегматично про себя, что у него переломано больше половины рёбер, сломана также левая нога, вывихнуто правое плечо, отбиты почки и выбито несколько зубов.
- Ты чокнутый, - говорит, наконец, Сова спокойно. – Ты абсолютно чокнутый. Ты просто больной.
У Генкаку хватает сил, чтобы вновь засмеяться, при этом закашлявшись кровью. Ковёр под ним уже давно липкий, слипшиеся жёсткие ворсинки неприятно царапают свежие ссадины на лице.
- Я больной, - признаёт он хрипло. – А ты здоровый, надо полагать?
Вместо ответа Сова присаживается на корточки рядом, зажимает в кулак волосы на его затылке и вздёргивает его голову вверх, заставляя смотреть в глаза. Ещё немного – и, пожалуй, так можно бы свернуть шею.
- Никогда, никогда больше не смей приближаться к Карако. И не смей нанимать никого для разборок с ней. Карако неприкасаема, уяснил?
У Генкаку мутно в глазах, но он надеется не потерять сознание раньше времени. Это было бы всё равно что уйти с премьеры великолепного спектакля, не дождавшись конца представления.
- Она мешала мне. И потом, Сова, согласись, в данной ситуации это была единственная возможность сказать тебе, как сильно я соскучился.
Сова дёргает его волосы сильнее, не меняясь в лице.
- Я прекрасно знаю, что убить тебя – означает сделать тебе наилучший подарок. Но поверь, я могу устранить тебя, не убивая. Скажем, сломать позвоночник и сделать тебя беспомощным инвалидом. Ты будешь жив и при этом бесполезен. Ты и сейчас-то никому не нужен.
- Нет, - ухмылка Генкаку становится самодовольной. – Я нужен тебе.
Сова молчит, не отвечая. Слова попали в цель. Он наклоняется ниже и целует его – уже не зло, а только потому, что уж очень долго этого хотел. Отвечать на этот поцелуй физически больно, но это ничего, Генкаку справляется. Боль – это всего лишь боль, зато удовольствие при этом он получает незабываемое.
- Я старался не покалечить тебе руки, - говорит Сова, уходя. – Так что, занимайся своей грёбаной музыкой. Это, похоже, единственное, что может когда-либо сделать из тебя человека. И не трогай Карако.
Генкаку закрывает глаза, всё ещё ухмыляясь. «Не трогай меня» Сова, по крайней мере, не сказал. А это означало, что затея стоила того.

Карако

- Я мог бы справиться и сам, знаешь ли.
- Я и не сомневаюсь, Кенгамине. Но пока ты собирался, этот воришка мог уже преспокойно ускользнуть. С моей сумкой, между прочим!
Наги смотрит на неё с долей упрёка, но тёплая улыбка выдаёт его с головой.
- Тебе ведь нельзя сейчас напрягаться. Только неделю как выписалась из больницы. А в сумке всё равно у тебя были только старые кроссовки.
Карако улыбается ему тоже и шутливо щёлкает его по носу, приподнявшись на цыпочки. Смеётся, и от этого смеха улыбка Наги становится ещё теплее.
- Это были мои любимые кроссовки! И вообще я уже здорова, честно.
И ей хорошо, ей удивительно хорошо, так, что можно обнять этого чудака прямо на улице, без всяких стеснений, и даже быстро поцеловать его – в нос, чтобы не зазнавался. Наги удивлённо приподнимает брови, но одна из его рук с готовностью приобнимает её за талию. А в другой руке – пакет с продуктами, что же ещё. Опять хочет готовить сегодня сам. Во взгляде Наги – плохо скрываемая нежность, и от этого Карако совершенно счастлива.
Оказывается, нужно было всего-то загреметь в больницу, чтобы друг-тугодум в количестве одной штуки кое-что понял и стал кое-кем другим в таком же количестве.
- Подержи, - говорит он и вручает ей свой пакет, а сам возится с дверью. – Опять заело.
- Ну, давай я её всё-таки сломаю, а?
Наги упрямый, этого не отнять. Вот вроде бы уступчивый в целом, а в мелочах – упрямый, и это просто смешно. Поэтому дверь он ломать всё ещё не разрешает и упорно пытается открыть её сам. Карако не возражает. Она прячет в ладонь тихий смешок и качает головой, но не возражает. Она любит Наги совершенно любым – смешным и серьёзным, уступчивым и упрямым, молчаливым и разговорчивым.
Дверь, после недолгого сопротивления, всё же нехотя поддаётся, впуская их внутрь. Наги забирает пакет и проходит на кухню, а Карако идёт в гостиную, снова отмечая по себя, что надо как-нибудь тут прибраться, а то у самого Наги руки вечно не доходят.
- Долго же вы шлялись!
Генкаку сидит на диване, положив ноги на журнальный столик, и перебирает струны на гитаре, складывая какую-то странную мелодию. На этот раз он без своей мантии, а только в майке и в джинсах, и длинные красные волосы небрежно собраны в хвост. Возле него на столе стоит уже набитая окурками пепельница. Это выглядит так, будто для него здесь – что-то вроде второго дома. Или даже первого. Карако даже не знает, что на это сказать.
- Наги, ты говорил, что у тебя теперь стоит хорошая охранная система. Как он пробрался?
Ответ получается неожиданным:
- Я пригласил его. Извини, что не предупредил, он ненадолго.
Карако думает, что Генкаку начнёт возражать в своей обычной манере, но тот только усмехается и выдыхает никотиновый дым в потолок. Его тонкая, как у стервятника, шея (так и хочется свернуть, думается ей), покрыта недвусмысленными красными отметинами, уходящими куда-то под майку, губы снова разбиты, на скуле зреет внушительный синяк, а плечи и локти изодраны в кровь. Видимо, он своё уже получил, и от того так расслаблен и никуда уже не спешит. Генкаку смотрит на неё с торжеством и насмешкой, и ей до жути хочется испытать на нём парочку новых боевые приёмчиков из карате, недавно ей изученных. Но она сдерживается и садится в кресло напротив, чтобы быть отделённой от этого психа хотя бы журнальным столиком. Настроение её, такое хорошее с утра, портится медленно, но неотвратимо.
- Брось испепелять меня взглядом, - ухмыляется этот ненормальный. – Мы в одной лодке, детка. Потому что он нужен нам обоим, и ему пока мы оба нужны. Я, конечно, просто уверен, что это явление временное, и Сова скоро разберётся, кто ему нужен на самом деле, но до тех пор, боюсь, мы вынуждены будем друг друга терпеть.
Карако нехотя кивает. Она понимает, что он, в сущности, прав. Наги не может пока разобраться с собой, он не может обойтись без кого-то из них. Ему нужен Генкаку, чтобы напоминать о прошлом и делить на двоих безумие. И ему нужна она, чтобы никогда не забывать о будущем, которое вполне может стать светлым, если ему захочется.
- Но мы же оба знаем, - продолжает он тихо, так, чтобы хозяин дома не слышал, и его глаза цвета крови опасно сверкают. – Кому достанется он в итоге, верно?
Карако не отводит взгляд и выпрямляется в кресле. Смотрит спокойно и уверенно, улыбается так, как улыбается своим противникам по предстоящему бою.
- Да, - говорит она. – Знаем.
Она знает, что будет бороться за Наги, несмотря ни на что. Она будет оберегать его душу, будет терпеть все его метания, надеясь, что со временем сможет развеять его внутреннюю темноту. Она покажет ему то самое светлое будущее, о котором он и не мечтал, она будет окружать его той любовью и заботой, которые ему требуются, она станет для него маяком во Тьме и никогда не отступится от своего. Карако верит, что рано или поздно победит.
Она знает и то, что Генкаку не отступится тоже. Будет тянуть его обратно к Хаосу, к темноте, будет раз за разом провоцировать его, будет доказывать, что скатываться вниз гораздо веселее, чем подниматься вверх, к солнцу и счастью. Будет цепляться за него изо всех сил, будет бесконечно к нему тянуться, никогда не оставляя в покое надолго. Но это ничего. Карако справится, потому что она тоже может быть упрямой, она в этом уверена.
- Убери со стола ноги, пожалуйста, - говорит Наги, вернувшийся с кухни с двумя тарелками еды и бутылкой коньяка в руках.
- А если не уберу? – Карако видит, что он снова его провоцирует.
Наги, однако, на провокацию не поддаётся и только пожимает плечами:
- Тогда мы с Карако поужинаем на кухне.
Угроза кажется весьма сомнительной, но Генкаку неожиданно хмыкает и послушно ставит ноги на пол. Наги ставит на стол тарелки, одну придвинув к Карако, а вторую к себе. Бутылку он ставит перед Азумой, как бы желая проявить гостеприимство и к нему.
Всё это безумно неправильно, с точки зрения принятых в обществе норм. Всё должно быть не так, но если будет по-другому, это будет не с ними. Потому что каждый из них- как бракованная деталь, отличающаяся от остального выпущенного товара. Как сломанный приёмник, принимающий неправильные радиоволны и неправильно их передающий другим.
- А меня накормить, Сова? – тянет Генкаку с усмешкой, глотая коньяк прямо из бутылки.
- Не называй меня так. Это не моё имя.
- Твоё имя – скучное. «Сова» звучит лучше.
И всё начинается снова и снова.
Замкнутый круг.


конец~

@темы: yaoi, het, fan fiction, Koshio Karako, Kenganime Nagi, Genkaku Azuma

Комментарии
2011-07-24 в 14:23 

Конрад Кёрз
Безумству храбрых венки со скидкой. \ Очень маленький, но очень злой Кухук
*умер*Ksanira я настолько уже люблю вас ,что не имею слов сказать как именно!

     

Deadman Wonderland official community

главная